Жизнь поворачивает ко мне свои самые сочные разрезы. И я уже вроде бы сыта, но все это так изысканно и долгожданно, что и отказываться грех. Даже не остается поводов поплакать, только слезы капустным рассолом клокочут где-то за кадыком. Я чувствую под собой упругую волну, понимаю, что спрыгнуть и потерять ничего не стоит. От этого сердце распахивается еще больше, но мысли эти так редки, так малы в череде повседневности.
Понимание того, что в принципе, все, чего тебе хочется, ты можешь получить, обдает холодным потом: так тяжело осознание власти над происходящим. Еще бы,- куда проще быть ограниченной своей песочницей, в которой воспитатель дает тебе задания по изготовлению фигурок из песка. И как сильно я не отпедаливаюсь от возможности принять этот процесс жизни, так же сильно мне навяливают его. Я выкладываю его на стол, гляжу, оно уже в кармане, я достаю его из сумки, а оно на заднем сидении машины.
И смотришь смущенно: да не надо, спасибо, отдайте тому, кто больше в этом нуждается. А мне отвечают: хочет и нуждается – разные вещи. Прыгай!
Я снова зажмуриваю глаза. Понимаю – я не успеваю за своей же собственной жизнью.

снег на моих руках известкой. белый, сухой, колючий, жесткий. смех на моих губах простудой. битой, пустой, простой посудой. туши моей рельеф неровный. нервный, густой, холодный, жуткий. сердце мое летит маршруткой по колее холодной стужей. в горле саднит вчерашний вечер. водкой его б залить покрепче. но голова к тебе на плечи целится, где бы упасть помягче. и поцелуи губами клянчит. вот и посадка. сантиметр. только откуда-то снова ветер. и вместо выхода на посадку. я в турбулентность опять. засада.

от твоих поцелуев мои губы пряные, пьяные. от твоих объятьев плечи тонкие, томные. и глаза от портретов твоих влажные. и дела все вокруг не важные. я люблю, люблю тебя, кажется.
бессонниц моих дороги длинные. но короткие сны - дивные. и я хриплым голосом динго, совсем, как ребенок-индиго на луну завываю дико. подруга моя бледноликая с серого неба щурится. в танце тягучем крутится. она как только накурится, брешет все, что кустурица снимал ее крупным планом.
а я с ознобом и зудом в глаза твои изумрудные смотрю в выходные, а в будни мечтаю, что мы с тобой Будем.
как люди.

Есть люди, перед величием которых у тебя наступает стагнация. Ты понимаешь, что не только не можешь лучше, ты не можешь и так же. Существование твое вдруг теряет всякий смысл.
Ты становишься такой, какой меньше всего хочешь. И нет, нет никакого желания развивать в себе эти способности. Потому что понимаешь, этого уровня тебе не достать. Чувствуешь себя старой. Начинаешь искать трагедию, способную надломить тебя, глубинно изменить. Но цепляешься носками за небольшие сучки на нервном полу. Бог ведь знает, когда, кому и что.

Я вдыхаю тягучий ночной воздух, ловлю еще не остывшими от костра щеками ветер, который продергивается через приоткрытое окно машины. Вижу сочную мякоть неба с многочисленными семечками звезд. Понимаю, что во всем многообразии выбора, критерий был всегда один – каким бы я могла быть мужчиной, если бы я им была.
Ловлю вот эту конечную степень наслаждения – ощущение единственности нас во всем, что есть, во всем, что было и во всем, что будет. Любовь – это не то, что ты чувствуешь, не то, что думаешь, не то, чего тебе хочется. Любовь – это ощущение того, что  именно так все и должно быть.

я помню, как моя бабушка молилась. она крепко сжимала пальцы в щепотку и массивно сгибала торс. она как-то насыщенно, вкусно это делала. я такого больше не встречала. помню, в каком она была платье, когда ее хоронили. и первый шок ребенка от того, какое твердое тело у покойника. как-то так получалось, я много раз была на похоронах. мама всегда брала меня с собой. и потом, уже в зрелом возрасте, случалось хоронить друзей и близких. не знаю, почему, но меня тянуло узнать про этот люфт. про первые секунды. я говорила с людьми, пережившими клиническую смерть. я много читала про это. в какие-то моменты эта загадка так глубоко засасывает меня, что я с трудом освобождаюсь от потребности испытать это на себе. мне снятся люди, которых здесь уже нет. я всегда встречаюсь с ними в большой дедушкиной квартире на ул.обская. там был длинный коридор, вдоль которого, как в общежитии, входы в несколько комнат.
я не знаю, любила ли я кого-то из мужчин в этой жизни, так, как любила своего деда. и у меня клокочет в груди, когда я думаю о нем. и мне кажется, что с каждым новым событием, с каждым новым достижением, я хороню его заново. потому что он снова чего-то не узнал и не увидел. а мне так хочется ему это показать.
он брал меня за запястье: «ооох, тонкая и звонкая…», а я все время целовала его. я до сих пор не могу себе простить, что в последний день его жизни не осталась с ним до вечера и убежала гулять. так пусто и бессмысленно. а утром позвонила его жена. мама взяла трубку: «когда это случилось?». я сразу все поняла.
я совсем не помню его похорон. вообще. как будто меня там не было. и когда в церкви молюсь за упокой, вспоминаю, как он держал свечку. одна рука была ранена в войну – практически просто кость, обтянутая кожей, а на второй срезана одна фаланга указательного пальца – результат неудачной работы с бензопилой. так неловко держит ее в руках, а я то и дело смотрю: только бы не уронил, не обжегся.
он работал главным финансистом на одном из заводов, и меня, восьмилетнюю, брал с собой и позволял мне на машинке печатать настоящие бухгалтерские документы. хорошо, если получалось раза с пятого. но он спокойно дожидался, пока я не сделаю все без ошибок. у меня с ребенком нет и десятой доли терпения, которое было у него со мной.
помню, как наступал сентябрь, и вместе с ним очередной, кажется, девятый учебный год, а у родителей, как всегда не было денег купить мне что-то новое из одежды. он снял пенсию, отдал деньги мне: иди, купи себе одежду для школы. а я как увидела мега модную на то время «вареную» джинсовую куртку, так и не смогла от нее отойти. приношу. дед расплакался: ну, что ж ты поношенную-то купила?? я забралась к нему на колени, обняла, и долго-долго качала то ли я его, то ли он меня: новая она, новая, просто сейчас так модно.
ближе к смерти он часто плакал, выходил на балкон, сидел там один и…плакал. я не знаю, какие мысли тогда приходили к нему в голову. просто проводила рукой по его жесткой, как наждак, щетинистой щеке, поворачивалась лицом к улице, и, кажется, видела ретроспективу его жизни.
и сейчас я понимаю, какая это громадная разница – ждать смерти и не ждать ее совсем.
светлая память

тебе другим видится мир с шестнадцатого этажа: тебе все пожары не жаркие и крыши домов в черепичной кожуре – такие жалкие. тебе другим видится мир через глаза малахитовые: напитки все, как мохито, и хоть зима, хоть лето – равно зеленого цвета. ты по-другому чувствуешь своей смуглой кожей и каждое воскресенье улетаешь в свою «крокожию», боже мой.


______________________
крокожия - вымышленная страна из фильма "терминал"

Бывают дни, когда у тебя на языке перекатывается грусть. Ты опускаешь всякие тормоза и даешь ей разлиться во рту ментоловой жижей. Даешь ей заполнить тебя до самых краев, отравить до полусмерти. Чтобы потом тонкой, легкой, прозрачной, как после болезни, встать босыми ногами на мягкую землю, услышать тишину, по-новому почувствовать все, что тебя окружает. В такие периоды не те люди лопаются с треском, как лимонадные пузырьки, неправильные события меняют свою синусоиду, а внутри гулко и темно, как в новой квартире, где только одна лампочка в коридоре и серые стены.

не ясно, не быстро, мутно. глаза твои слепит утро малиновым перламутром. по дням, по секундам острым. и счастье мозаикой пестрой ссыпается под ногами. и колется и ломает привычный уклад двухцветный. и целится ловко, метко, прямо в самое сердце. а запах восточных специй дурманит твое сознанье . заводишь свое камланье. поешь, завываешь волком. и гнешь свой хребет без толку. ему ты - в стогу иголка. и снова на верхней полке – какое большое горе. хранишь фотографии моря.

вроде бы ты уже видишь картину завершенности своей жизни
от наслаждения настоящим моментом у тебя стеклянеют глаза
но там, наверху, думают как-то по-другому
и решают еще поддать тебе жару из расчета возможной скорости биения твоего сердца
им, конечно, виднее
ты понимаешь: все нормально, это жизнь
и про-живаешь ее
только тошнота подступает к кадыку - ну когда же, когда?.. можно будет вы-дох-нуть - раз и навсегда?..

там так жарко, что даже вечером липкие облака стекают карамелью по медному диску горячей луны
и дыхание прозрачной взвесью задерживается над губами говорящего
а я.. вернулась

бывшие женщины - масло не на той стороне бутерброда. ты берешь свежую краюшку. бородинского, ароматного. и уже раскручиваешь в голове идеи, какой сыр с помидоркой и чесночком туда положишь. и тут вляпываешься в масло снизу.
но тебе так неистово хочется этот кусочек, и ты соскребаешь это старое масло - ничего, пойдет. натираешь его чесночком.. все, как ты хотела, но это непростое масло. оно, как кровь на ключе в "синей броде" - сколько не убирай, никуда не денется. сочится снизу, и не успеваешь ты откусить краешек, как оно снова перемазывает твои руки. оно наверняка не раз заляпает тебе новое платье, и ты не пойдешь на долгожданный праздник.
и ты понимаешь, что диета - это не для тебя. сколько не мори себя, ну не можешь ты без своего бутерброда. зажмуриваешь глаза и хаваешь его в один присест. думаешь - пройдет. наверняка. а масло отдает тебе тошнотой и саднит в горле еще целую вечность.
потому что прошлое - существует

ребят, мне здесь сильно хвастаться не хочется. фоток очень много. кто хотел, видел вконтакте.
или можно глянуть у леши на сайте http://alzov.ru/sv_kkv.html
приятного просмотра)

я еще покажу попозже. пусть отстоятся...

я знаю твое сердце на ощупь и на запах. и как только луна закатывается за небо, я снова в твоих лапах. я снова в твоих мягких, я снова в твоих ловких, я снова в твоих гладких, в твоих пальцах тонких.
я лица твои не сосчитаю, не сочетаю, я не читаю, - слепну. меня хоть вином, хоть хлебом. а я за тобой, как флегма. этиловым сладким пленом меня растираешь, бледную. «вредная, - шепчешь, - вредная». да, я такая.
вперед по твоим морщинкам, губами, шагами аршинными. да больно, как зимними шинами, шипами скребу длинными. и кровь, как сок апельсиновый, вдыхаю кальяном дымным. к тебе стороной тыльной. а все говорят: сильная. да к черту всю эту силу. только бы быть милой. быть бы твоей единственной. ни чьей-то, ни государственной. держи на меня дарственную. царствуй.

ровно настолько, насколько нас любят одни, нас не любят другие

я лежу внутри ночи, в самой ее сердцевине
вижу, как велюровое небо перетирают между собой золотые шестеренки звезд
вдыхаю аромат налившейся молочной груди полнолуния
смотрю, как потолок разрезают неровные тени занавесок
дышу осторожно медленно, чтобы не потерять ни одного звука,ни одного шороха
ни одной секунды счастья
быть. рядом. с тобой.
мой любимый
мой необыкновенный
мой муж

ты между ними, как между сциллой и харибдой. одна тебя силой, вторая бедой увлекает в морскую пучину. и как посейдон ты – огромный детина, не можешь с одной оторваться к другой. и губы у них, как скала в водопаде, блестящие, гладкие, в красной помаде. у каждой глаза – отшлифованный оникс. и книксен глубокий скрывают под стройной ногой.
над грудью горячей, как лапы у сфинкса, склоняешься, злишься, что сладость сосков во рту рассыпается горьким песком. ты плачешь, ты стонешь, что мускус тягучий в секунду становится твердой смолой, как только к нему прикоснешься рукой. ты гладишь холодные пальцы харибды, а сцилла глядит с неприкрытой обидой, ланиты свои заливая соленой водой.
в душе твоей ветер, а в разуме пламя. и сердце, как цербер некормленый лает: не знает, не знает, не знает, не знает, ну чем же одна все ж  милее и краше другой.

она о тебе, как волна о мачте, сдувает пылинки, ждет твою почту. она тебя хочет. она тебя целого, она тебя в клочьях. тебя. что есть мочи. хочет. ты слышишь, она повторяет, как мантру. под парту шпаргалки сует, как петарды. и держит их, держит в ладонях влажных. ругает себя: «какая-то лажа!». боится раскрыть свой хребет красивый. свой сильный. боится. ты знаешь: она без тебя растворится, обуглится, сдастся, протрется, простится. она разлетится на мелкие дольки. такая вот доля. ты слышишь? она за тобой тихо-тихо. в твою колею колесами лихо. все лихо твое собирает покорно. что было нечестно, что было позорно. ей ношу твою тащить незазорно. ты знаешь.. она без тебя умирает. красиво, спокойно, чуть слышно дыша. моя душа.